Сказки и быль

Объявление


Приветствуем Вас на словесной ролевой игре по мотивам книг Владислава Крапивина.
Даже если вы пока еще не знаете, что такое Кристалл и Дорога, Вам нужно всего лишь ознакомиться с Матчастью. После этого Вы сможете без труда ориентироваться в мире, созданном АМС на основе "Вселенной Крапивина". Прочтите Правила, заполните Анкету - и в путь, через Безлюдные Пространства в славный город Аркан. Пограничники-койво, наделенные способностью проникать в иные миры, лоцманы-проводники, взрослые, не забывшие, как сами были детьми, и просто девчонки и мальчишки, какими когда-то были мы с Вами - всем найдется место в нашем игровом мире. Оставайтесь с нами, будет интересно.


У нас:
  • Дата: летние каникулы, с июня по август.
  • Погода: традиционная для этих широт. Тепло и даже жарко, солнечно; дожди выпадают редко, в основном слепые, после которых в полнеба радуга. Теплая вода в море, лимане и речках, нагретый солнцем песок пляжей, огромные ночные звезды, горячий ветер, пахнущий степными травами. Благодать, да и только.
  • Основные игровые события:
    Кто сказал, что девчонки не любят приключения? Еще как любят! Подружки Зойка и Инка с удовольствием докажут вам это. Их ведь хлебом не корми - дай только ввязаться во что-то загадочное и захватывающее. А вот Дан с Пеплом, может, и не хотели бы оказаться непонятно как неизвестно где, но их мнения об этом никто не спросил. Результат - знакомство с братом Алексеем, с механиком Лаевским и его подопечным Лето, прикосновение к их тайне. Что будет дальше - узнаете сами. Читайте нас, присоединяйтесь к игре и приключайтесь вместе с нами!
  • Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » Сказки и быль » Вне времени » Знамение пути.


    Знамение пути.

    Сообщений 1 страница 17 из 17

    1

    1. Время действия: три года назад от настоящего времени, сутки, начиная с  раннего вечера в конце апреля.

    2. Место действия: родная Грань Тадеуша Крайнца и Матвея Савельева, дорога между Ново-Энском и секретным закрытым поселком  Солнечный - 16.

    3. Погода: +13, пасмурно, резкий порывистый ветер, небо затянуто тучами.

    4. Действующие лица: Матек, Тадеуш Крайнц.

    5. Синопсис: инициатива в армии наказуема, а совесть трудно продать, когда ее нет, и совсем невозможно, когда она есть.

    6. Необходимость и степень мастерского участия: не требуется.

    Отредактировано Тадеуш Крайнц (2015-08-07 14:49:25)

    2

    Задание не понравилось Крысолову с самого начала. Перевозить подопытных – занятие для конвоя, а не для технаря, успешно прикидывающегося психологом. Тем более, с этими тремя он не работал. Все появились в Корпусе, что называется, самотеком. Местные. Одного забрали не то от приемной матери, не то от опекунши. Еще один поступил из интерната. Третьего устроили в Корпус родители. Больше они своего ребенка не увидят, уверенные при этом, что сделали все, чтобы жизнь их сына сложилась наилучшим образом и во благо родной страны,  - с мрачным удовлетворением думал Крайнц, забирая у директора сопроводительные документы и личные дела. Такие вещи обставлялись Особым отделом очень тщательно.
    Трое мальчишек. Младшему шесть, старшему – десять. И везти их не с сопровождением воспитателя и шофера, а запросто – в служебной машине. На дорогу трое суток – за рулем Крайнц не имеет права проводить больше восьми  часов подряд. Ночевки и завтраки с ужинами – в воинских частях, договоренность давняя по старому доброму принципу «дашь  на дашь», а документы у Крысолова такие, что не то, что лейтенанты зеленые, а и начальники тех частей  будут стоять навытяжку и лично мазать им бутерброды. Обед – сухим пайком.
    Больничный  корпус. Под расписку Крысолову выдают шприц-пистолет и пачку лимонно-желтых ампул. Препарат, вызывающий кратковременный болевой шок. Средство успокоить чересчур строптивого подопытного. Крайнц без споров сгребает положенные ампулы, едва заметно морщится,  и выбирает еще и сильнодействующее  снотворное. Таблетки и ампулы для шприц-пистолета. Незачем мучить мальчишек больше необходимого. Проспят всю дорогу и ладно. И Крайнцу меньше забот.
    Табельное оружие он оставляет в сейфе. И идет знакомиться с подопечными. Трое мальчишек взирают на него одинаково  недоверчиво. Младший – Рик, белобрысый и лопоухий. Тот, что постарше – Матвей, рыжеватый, с  конопушками на хмурой мордашке.  Десятилетний Александр – в такой же форме Корпуса, что и остальные, но с аккуратной «штатской» прической. Домашний мальчик.
    - Меня  зовут Крайнц. Подполковник Крайнц. Обращаться ко мне – «господин подполковник». Можете называть меня Крысолов – это прозвище, - сухо и отрывисто говорит он, - мне поручено отвезти вас в другую школу. Для одаренных детей. Советую вести себя хорошо. Тогда дорога будет для всех нас спокойной, а у вас не будет неприятностей.
    Он дает им  снотворное и следит, чтобы они проглотили таблетки. Загружает их вещи и свою сумку в багажник, определяет мальчишек на заднее сиденье. Блокирует двери. Папку с документами кладет рядом с собой. Заводит машину и трогается с места. Выезжает за ворота Корпуса. Впереди трое суток пути. Заряженный снотворным шприц-пистолет убирает так, чтобы можно было достать его одним движением. Через четверть часа подопечные уже крепко спят. Крайнц слегка расслабляется. Эмоциональный фон спокойный, никаких кошмаров им не снится. В его сознании три огонька горят ровно и сильно. Потенциал хороший. Надо потом заглянуть в личные дела, посмотреть, кто из них кто. Исключительно, чтобы знать, чего ожидать,  - думает он. Дорога всегда его успокаивает. Особенно, если не задумываться, где и чем она заканчивается. Вот Крысолов и не думает. Он старается не думать о тех, кто спит на заднем сиденье, как о детях. Крысолов отлично знает, что именно делают из таких мальчишек в Солнечном – 16. На благо страны.  В официальных документах они именуются «подопытными», «материалом», теряют имена и получают взамен номера.
    Мальчишки спят весь день и едва просыпаются, когда он расталкивает их у ворот части. Через полчаса все уже улажено, им отведена комнатушка с четырьмя кроватями в офицерской гостинице – Крайнц не собирается оставлять мальчишек одних на ночь. Ведет их в пустую столовую, где еда знакома ему до отвращения. Невкусно, зато сытно и жирно.  Потом ведет их в гостиницу. Немудреные пожитки уже сложены на кроватях. Запирает дверь, ключ убирает в карман. Впрочем, тут такая дверь и такой замок, что его пальцем открыть можно.
    - Устраивайтесь, - говорит он, - Можете спать, можете смотреть телевизор, можете разговаривать. Только не громко.
    Сам устраивается возле стола и раскрывает папку.

    3

    «Крысолов. А крысята – это мы?» - Сашкина мысль была тоненькой, как мышиный писк. Наверное, мышиный. В Корпусе мыши не водились, так что воспитанники только прочитать где-нибудь могли, как они пищат. Но все равно – мышиный писк.
    Говорили, кто-то из ребят когда-то приручал мышей. Это заметили. Больше мышей в Корпусе не было.
    Конвоир мысль не услышал. Сашка, как и Матек, умел думать очень тихо. «Господин подполковник», надо же, - взгляд Матвея тяжело уперся в темный мундир.
    В «школу для одаренных детей» не хотел никто. Рик боялся. Сашка тоже. У Матвея тоже кровь в льдышку превратилась. Так и сидел он, безмолвно прожигая глазами конвоира.
    «Конвоир ты будешь», - осторожно, правда, подумал, экранируя вырвавшуюся злой черной стрелой мысль. «Не подполковник», - белая таблетка. Меловой привкус во рту. Глоток воды, тоже отдающей мелом.
    Рик, сглатывая так, что жилки на шее натягивались, придвинулся к Матвею, заглянул в глаза. Боялся. Сашка рядом тяжело засопел. Они напоминали щенков, уставших, утомленных, которых новый (непонятно кто – хозяин? Продавец?) равнодушно засовывает в коробку, на пахнущую прежними щенками старую подстилку. Та вся в шерсти и немного сырая.  И они безропотно и покорно сидят в этой коробке, только грустные мордочки покачиваются на тонких шеях в такт ходьбе того, кто коробку несет.
    В машине пахло бензином. На пластиковой панели обшивки была царапина. Монеткой, похоже. Матек сдвинул брови, пытаясь прочесть. «Лех…» Дальше не получилось. Замерзнуть успевший, пока проходили по двору, и сейчас ежившийся от не прогретого воздуха выстуженного автомобиля Рик залез на сиденье почти с ногами. Обхватил плечо Матека, заслонил собой надпись.
    Глаза у него были как чашки с водой.
    «Не плачь», – послал Матвей ему ласковую, ободряющую мысль. Правда, стало только хуже – Рик захлюпал носом, задрожал губой. Сашка, сидевший с другого боку, предупредительно дернул малыша за рукав курточки, и вскинул глаза на зеркальце заднего вида. Матек тоже невольно туда глянул, и злым прищуром встретил взгляд конвоира.
    Автомобиль зафырчал. Гладкая дорога шелестела под колесами, и под мерное покачивание на рессорах сперва засопел наревевшийся в плечо Матвею Рик. Затем Сашка – с кулаком под щекой, нахмуренными даже во сне бровями. Матвей боролся с подкатывающим сном до последнего, но тот взял его в мягкие пушистые ладони, и погладил по голове.
    «Спи».

    Проснулись они от трясущих их рук. Лицо у конвоира было бесстрастное, точно руки его, выволакивающие сонных, красных со сна, плохо соображающих мальчишек, существовали отдельно. Вот просто – отдельно. За автомобилем  смыкаются выкрашенные серебристой краской ворота. Большой двор. Несколько невысоких каменных зданий, в ранних сумерках сереющих оконными стеклами.
    - Макароны, - уныло протянул Сашка, наматывая на вилку сросшиеся, благодаря залившему их яйцу макароны. Матвею есть не хотелось – после дня сна, в душной машине, его только подташнивало. Еще от непонятного волнения…
    Это пробивалось осознание того, к у д а их везут.
    «Нет! Не хочу!» - экран набросил, да похоже, поздно. Хорошо, что его не видели, потому что он отпросился в пустой, кафельный, пахнущий хлоркой туалет. Попить там воды. Компот в столовой только заново жажду вызывал.
    С тяжелой головой он вернулся в столовую, поковырял еду, и был очень рад, когда они вышли. Запах пропитал казарменное сукно… кажется, еще и хлоркой отдавало.
    Казарменные койки с их вещами. Сашка рванулся к своему чемодану, затем чуть сбавил шаг. Матек входил последим – он оборачивался, когда конвоир говорил. Рик и Сашка не смотрели.
    - Да… господин подполковник, - выговорил он безжизненно, и равнодушно – внешне. Внутри ненавидел себя за вбитое, за…. То, к чему привык за годы жизни в Корпусе.
    Страшно было. Страх становился обманчиво покатой ледяной горкой, за гладкой кромкой которой открывалась темно-голубая бездна с чернотой на дне.
    - Не хочу телевизор, - Матек тряхнул головой, глазами похлопал. Рик снова уцепился за его руку – не прилипчивый а… так.
    - И я не хочу, - сбросив ботинки, Сашка сидел с ногами на кровати. Тощие запястья высовывались из обшлагов рукавов. Пальцы в замок сцепились.
    - Мак, расскажи что-нибудь, - хриплым шепотом попросил малыш. Матек кивнул, залезая на койку к Сашке. Рик приткнулся здесь же, обняв подушку. Сашка чуть потеснился, едва не уронив с колен игрушечную собачку с мохнатой мордой. «Терьер».
    Черная спина конвоира маячила у плоскости стола.
    Матек чуть потер виски. История тихо загоралась в нем.
    «Это был синий дом. Такой, как небо. И с белыми полосками возле окон. Маленький дом, как будто для кукол, под кустом орешника… люди его не замечали, потому что его прятали ветки, которые не облетали даже зимой. А сам куст, и дом под ним, стояли в чаще дремучего заповедного леса, и только звери знали о том, что он там стоит. А лес был в королевстве. Там всякие рыцари, поля, крестьяне, города… купцы. И вот один крестьянский сын шел-шел по полю, пахал его, и вдруг ему лошадь говорит человеческим голосом: «Жан» - его Жан звали, так вот, говорит ему лошадь, что заболел у королевы маленький сын. И что спасет его только дом из осколка неба…»
    Они сидели в безмолвии, сдвинув лохматые головы. Они видели и пашню, и город, и королевский дворец. И синее небо… с домом.

    Отредактировано Матек (2017-11-04 20:12:37)

    4

    Они слишком покорны. Крайнц украдкой мысленно касается  их. Боятся. Все трое. Маленький больше всех. Старшие ненавидят его. Это нормально. Так даже проще. Сбились в кучку на одной кровати, молчат. Рыжеватого вроде попросили историю рассказать. А он молчит. О том, что у кого-то из мальчишек есть телепатические способности, ему не сказали. О таких вещах обычно предупреждают. Случались… накладочки.
    Сам Крысолов слабый телепат, но ставить блок умеет. Поднимает экран и ни на что, кроме эмоционального фона не рассчитывая,  тянется ментальным щупиком по очереди к каждому из мальчишек. На всякий случай. И… это  не эмоции. Не слова. Картинка. Словно в старом диафильме менялись картинки. Беззвучно. Яркие, насыщенные. Контрастом к серому вечеру за окном и серой казенной комнате с отстающей по углам штукатуркой и капающим краном.  Домик, синий как небо, под кустом… сказочный лес… королевский замок… Вот же черт! Щупик резко отдергивается. Передает картинку рыжеватый Матвей.  И скрывает! И никто даже не заподозрил! Или не сочли нужным сказать? Он  заглядывает в папку.
    «Матвей Савельев, восемь лет.
    Отец: Тадеуш Крайнц, койво, на данный момент местонахождение неизвестно.
    Мать: Юлиана Савельева, койво,  на данный момент местонахождение неизвестно.
    Опекун: Катарина Штернова, проживает в Ново-Энске по адресу…» - это неважно. Глаза бегут по строчкам дальше.
    «Наследный койво. Проявленные способности: генератор биополя, достаточного для выведения из строя техники и электроники. Потенциальные способности: лоцман, пограничник…»

    О способностях к телепатии ни слова. Крысолов внимательно дочитывает до конца. Очень внимательно. Пока в голове у него не перещелкивается предохранитель,  и взгляд сам дергается к началу страницы.
    «Отец: Тадеуш Крайнц, койво, на данный момент местонахождение неизвестно.»
    Что?!
    Не может быть!
    Очень даже может
    , - непримиримо нашептывает внутри совесть, - Ты ведь помнишь Юлиану. Юльку. Рыжую. Она была лаборанткой или вроде того. Ей поручили помочь тебе освоиться. А потом ее перевели в другой город.  Ты позвонил ей раз, другой, а потом появилась Марина… А может быть, у тебя и не один ребенок. Вспомни, как раз в месяц приходил в медблок, тебе вручали пробирку и ты шел в маленькую комнатку с журналами… Тебе говорили, что это рутинное  обследование, а ты верил…
    Крайнц смотрит стеклянными глазами в папку. Пролистывает дела остальных воспитанников – и там ни слова о телепатии. Ему  хочется курить, но оставить мальчишек одних он не решается. Он должен доставить их в целости и сохранности.
    Душно. Он рывком расстегивает ворот. Наливает себе воды из стоящего на столе кувшина. Вода безвкусная, но хотя бы холодная и свежая. Легче не становится. Он сует папку с делом Савельева к остальным документам, щелкает замком на папке. Убирает ее в свою сумку. Это привычка – не оставлять ничего в свободном доступе. Проверяет – шприц-пистолет на месте. Подходит к окну, дергает створку. Окна заклеены на зиму намертво. Но Крайнц дергает до тех пор, пока не разрывает бумагу и не распахивает створку. Сырой холодный воздух волной прорывается в комнату. 
    - Я покурю в окно, - говорит он, почти извиняясь, - Проветрю потом.
    Торопливо прикуривает. Руки почти не дрожат. Следит, чтобы дым шел в открытое окно. Держит блок в голове. Очень полезно, когда находишься в комнате с телепатом. Впереди целая ночь. А если это очередная проверка лояльности? Если документы – фальшивка? Крайнц не помнит лица Юльки. Волосы вот помнит, рыжие. Стрижка короткая и вьются колечками. Или это не Юлька, а Агнесса была  с короткой стрижкой… Крысолов только сейчас задумывается о том, что девушки в лаборатории Корвина менялись очень часто. И всегда крутили служебные романы. Но никогда не выходили замуж. Просто переезжали, переводились, увольнялись…
    Он докуривает вторую папиросу, выбрасывает окурок в окно. Оставляет его открытым.
    - Идите умываться,  - командует негромко, взгляд невольно останавливается на Савельеве, - По очереди. Если пить хотите – кипяченая вода на столе в кувшине. Свежая – сам проверял. И по кроватям.

    Отредактировано Тадеуш Крайнц (2015-08-08 16:04:59)

    5

    Небо с очертаниями домика все яснело и яснело над вверху,  наливаясь знойной синевой макушки лета. Слова будто бы увязали в мягком потоке облаков, струящихся высоко вверху – светлых, бело-золотистых. Зеленела листва, с глухим стуком падали земляные комья с сохи… окованной блестящим металлом новенькой сохи.
    «Это плуг!» - смешливо влез Сашка, и Матек тоже смеялся. Какая разница, соха или плуг – лошадь шла, перебирая мохнатыми, в земле испачканными ногами, встряхивала темно-рыжей головой, сверкала белой звездочкой на лбу. Губы у нее были розовые, с пятнами,  мягкие.
    «Хлебушка!» - и вслед за возгласом Рика на ладони у Матека появляется белый ноздреватый прямоугольник… обеденный хлеб в Корпусе. Угловато падает с ладони, он подхватывает ломти – их стало больше. Не крестьянин Жан кормит лошадь с рыжей гривой, а мальчик Матек, Мак... Но хлеб пахнет казармой, настойчиво,  безнадежно, и бессильно, будто бы говорит этим запахом, мол, я больше ничего не могу сделать..
    Они вынырнули из сказки, словно из короткого, но плотного сна. Конвоир курил. Темная комната с долгими весенними сумерками пролегла синеватыми тенями по углам, и стало холодно, как всегда спросонья бывает.
    Конвоир смотрел прямо на Матвея, когда говорил. И жутко становилось – «что я такого сделал?»  не верилось ему, что сквозь экран мог кто-то пробиться… ну... нет, не бывает так. Он бы почувствовал. Он же умеет, - Матек сполз босыми ногами на пол, за спину руку завел, пихая чей-то бок. По звуку судя, Сашкин. Слушайтесь, мол.
    Передавать мысли, рисовать картинки, лечить царапины – это одно. Здесь же жгло, словно раскаленное иголкой непонятное чувство. То ли в глазах, темных, мутных, как хмурые сумерки снаружи, Матвей это прочел, то ли почувствовал.
    «Щупал меня. Гад», - с оттенком брезгливой эдакой болезненности. Уверен не был. Да и ни к чему уверенность
    «Крысы кусаются», - « в зоопарке погибло несколько слонов, потому что крысы объел слонам подошвы ног…» - запомнившаяся статья из старого журнала. И наяву Матвей видел несчастного слона, перепуганного, от боли мечущегося, топчущего крыс… кровь плескалась ненастоящая, как красная краска. А слоны трубили тревожно и испуганно, не понимая, что с ними творится.
    Или понимая?
    Кто здесь слон, кто здесь крыса, если э т о т вот – Крысолов?
    - Я потом пойду, если так надо. Я умывался уже, - хлорка гадко шевельнулась, запахом от рукава курточки поднявшись. Матвей взял ботинки, и прошлепал по голому крашеному, дощатому полу о койки у окна.
    «Щупал, гад», - желваки шевельнулись на скулах, кулаки сжались. Как однажды один из старших сунулся в рисунки Матека – точно такое же чувство было. «Не твое – не трогай!»
    «Тихо», - самым непроницаемым, самым плотным, как полукруглый чугунок, экраном накрывшись, прошептал Матек Сашке и Рику. «Э т о т щупает».
    Жесткое покрывало царапало щеку, и пахло застарелой пылью. Матек сглотнул ее, и тяжело засопел. Этот, который щ у п а е т, везет их туда, откуда не возвращаются. Все это знали. И вот… завтра… почти скоро уже…
    «Ударить бы тебя», - подумалось без сожаления, с сухой, горячей, легкой яростью. Матвей никогда не у д а р я л людей. Лечил царапины, рисовал картинки. Но его гнева сейчас хватило бы на то, чтобы смести Крысолова… а дальше куда?
    Заметут. Отсюда не убежать, – сквозь мутное серое стекло просветился бетонный забор с проволокой. Тюрьма, - и нахлынуло, прорываясь жгучей горечью.
    Глотая слезы, Матек прорычал в затхлую подушку:
    - Скоты… чтоб вы сдохли все! – и вскинул красное, мокрое от слез лицо на конвоира. Что тот сделает? Накажет? Плевать, пусть. Сам же пожалеет об этом, - судорожно вздохнув, Матвей сел на кровати, на пятки откинувшись. Дышал тяжело, краем глаза видел прижавшихся к стене Сашку и Рика. А сила клокотала в нем, горячим, горьким гневом. Крысы кусаются. Крысята тоже.
    Синий домик из лоскутка неба вспыхнул и сгорел, словно был из папиросной бумаги. Электрический чайник на табуретке в углу, не включенный в сеть, дернулся и заискрил, запыхтел и упал, покатился металлическим боком по полу.

    Отредактировано Матек (2015-08-19 04:50:54)

    6

    Матвей Савельев не был самым старшим. Но его слушались. Лидер в маленькой компании. Маленький лидер, умеющий ставить глухой экран. Сквозь который даже отголоски эмоций не пробиваются. Да и зачем? Вон, все на лице написано. Ненавидит и боится. И понимает, что деваться ему некуда. И от этого ненавидит еще сильнее. Они всегда знали, куда их везут. Никого не обманывала ложь про закрытую школу. Отчего-то подопытные всегда знали.
    Двое послушно пошли умываться, Савельев отказался. Настаивать Крайнц не стал. Еще никто не умер, улегшись спать с немытыми ушами и нечищеными зубами. Потом все трое улеглись. Затихли, как мыши над веником. Прилег и Крайнц. Не раздеваясь. Как снял у двери теплую  куртку, так и остался в форме с подполковничьими погонами. Только ботинки снял. Ничего, форменная синтетика не мнется, почти не пачкается и не затирается. Если и уснет – встанет утром как будто только что наглаженный. Пистолет, заряженный снотворным, сунул под подушку. Инструкция, черти б ее драли!
    Да и как тут уснешь, если напряжение только что не искрит в воздухе. Окно он закрыл, чтоб не застудить мальчишек. И в комнате снова становится душновато. Он закрывает глаза, заставляет себя успокоиться и ждет. Рано или поздно должно прорваться.
    И прорывается. Истерику устраивает Савельев. По полной программе. Еще и остальных перепугал. Инструкция требует немедленно всадить подопытному дозу снотворного. А то и чего похуже. Но Крайнц медлит.
    Какого черта ты притворяешься?! Нельзя быть наполовину добрым! Он твой сын! Твой ребенок! Родная кровь и все такое. Сколько угодно можешь делать вид, что ничего не знаешь. Ты знаешь. Отлично знаешь. Ты видел, в кого они превращаются, эти мальчики?! Знаешь, в кого Матвей превратится через… хорошо, если через полгода?!
    А если это просто очередная проверка? И документы на мальчишку – фальшивка.

    - Ох и дурень ты, Савельев, - безо всякого страха, только с сожалением, сообщает Крайнц, подбирая перегоревший чайник, - То утром своего чаю попили бы, а теперь придется в столовую идти. Да еще болтаешь невесть что. Учись держать чувства под контролем. А то экран ставить научился, а   толку, если все мысли на лбу написаны.
    Первое, что запомнил Тадеуш – нельзя бояться. Пусть даже мальчишка может тебя усилием воли наизнанку вывернуть – ты все равно сильнее. Просто потому что ты – взрослый. Потому что он полностью в твоей власти. И самое опасное – поддаться искушению этой властью злоупотребить.
    - Ложись спать, Савельев, - все так же спокойно говорит Крайнц, - Все ложитесь. Даже если вы сейчас прикончите меня – для вас ничего не изменится. Только хуже будет.

    7

    «Дурень», - рубануло коротким осознанием, ударило, словно наотмашь. «Дурень-корень», - слова слились в одно, и сам себе Матек теперь напоминал тупой обломок дерева, кривой и бесполезный. «Дурень», - накатило осознание, но коротко. Как маленькое затишье перед шквалом – когда обвисают бессильно паруса, потеряв ветер.
    Руки повисли. Плечи опустились. Матвей судорожно, с гулким всхлипом глотнул ставший едким воздух.
    Крысята кусаются. Крысята тоже, - твердил про себя, как мысль-заклинание. Неправда, что все бесполезно. Неважно, что все будет еще хуже – этот черный врет. Потому что х у ж е у ж е н е м о ж е т б ы т ь. Вот просто не может. Нет ничего хуже этой бездны отчаяния, этой предопределенности, этого ошейника на шее – Матек вскинул голову, ощущая, как сжимается хватка на шее. И страшнее всего было то, с каким безразличием смыкаются черные пальцы – с тем самым равнодушным спокойствием, какое звучало в голосе конвоира.
    - Не надо, - его просил, или себя?
    Голову дернуло, запрокинуло. Потолок рванулся навстречу серыми трещинами, воздух заклокотал в легких. Горькая, густая сила перекипела через край – выгнула Матека, обрушиваясь вперед, словно океанский прибой. Хлестко, с грохотом – летели, переворачиваясь, табуретки, хлопали занавески, вылетали стекла из затрепетавшей форточки; стол, почти дрыгнув четырьмя ногами, улетел куда-то…
    А внутри Матека было тихо-тихо, как ранним снежным утром. Снег падал неслышно, словно пух. Белый, бархатный, как лапки котенка – котенок был с рыжей спинкой и рыжей шапочкой. Пришел, прыгнул на постель – замурлыкал. От шерстки пахло мандаринами.
    - Рыженька, - услышал он свой голос. – Рыженька-мальчишенька, - котенок бархатистым бубликом свернулся на груди, уютно, чуть косил продолговатым глазом. Голос звучал над ухом, чуть сбоку. Не голос Матека. Незнакомый голос.
    - Рыженька, - ослепительная белая тишина накрыла Матека. Он свернулся клубком, улыбаясь – в реальности же оседая на казенной кровати ничком, побелев, как новогодний снег.

    Отредактировано Матек (2015-09-16 22:21:09)

    8

    Игры в психологию кончились. Это Крайнц понял за мгновение до того, как в него ударила тугая воздушная волна. Савельев сник, затих… и тут же его выгнуло на кровати, мальчишка запрокинул голову, глаза закатились.
    - Ложись! – успел скомандовать Крысолов остальным. И еще успел сгруппироваться, прежде чем воздушный кулак впечатал его в стену. Хрустнуло,  рвануло острой болью спину и бедро. Кувырком разлетелись табуретки, перевернулся стол, зазвенела, осыпаясь стеклянным крошевом форточка. Рик испуганно заревел, Александр как упал ничком на кровать, так и лежал, спина под майкой ходила ходуном, крупной дрожью…
    Додумывал Крайнц потом, а сейчас, едва почуяв, что может двигаться, наплевав на боль в спине метнулся к шприц-пистолету. Шприц-дротик со  снотворным воткнулся Савельеву в ногу. Но мальчишка и так уже валился на кровать в обмороке. Еще два выстрела – и двое остальных, получив дозу снотворного, распластались на своих койках.
    - … твою мать! – подытожил Крысолов, опуская пистолет и подходя к отключившемуся Савельеву. Пощупал пульс. Живой.  Поморщился  - спину ломило. Острая боль отступила, оставив о себе тянущее воспоминание. Ну и ладно, хорошо, что позвоночник не сломал, телекинетик хренов. Да это и телекинезом не назовешь. Выброс силы на фоне стресса. Бывает, резко повышается уровень дара. Вот и прикладывает сырой, голой энергией.
    - … твою мать! – повторил он. И только сейчас понял, что руки и ноги у него дрожат. Опустился на собственную кровать. Убрал пистолет. Трое его подопечных спали беспробудным сном. Савельев вроде как отошел, губы порозовели, задышал ровно. За каким чертом его отправили конвоировать подопытных,  да еще в одиночку?! Ладно, был бы он опытным конвоиром,  так ведь это первая поездка. А, к черту! Довезу их на снотворном, сдам с рук на руки. Пусть тамошние умники разбираются, поломается у них в мозгах что-нибудь от этого или нет!
    Оставаться в этом номере было невозможно. В разбитую форточку задувало сыростью и холодом. Крысолов еще раз проверил подопытных,  и пошел выбивать другую комнату.
    Спустя полтора  часа он сам перенес всех троих в комнату на втором этаже. Точно такую же, разве что сырых потеков на стене поменьше и трещины на потолке другие. Уложил, накрыл, заботливо подоткнул одеяла. Перенес вещи. И, не раздеваясь,  повалился животом на свою койку, морщась и растирая по очереди то больную ногу, которую как назло скручивало судорогой снова и снова, то ноющую спину.
    Зачем?! По какой причине отправили именно меня? Как в Корпусе могли ошибиться? Проверка? Или все же обычная накладка, которые случаются везде? Тогда почему меня  отправили одного?..
    У меня есть ребенок. Наследный койво. Подопытный кролик. Все мы кролики всех цветов и размеров и скачем «прыг-скок». А не будем скакать – окажемся на разделочном столе…
    Сын. Ты ведь мечтал, помнишь, что у тебя и Лоры будут дети? Сыновья. Двое мальчишек. Или мальчик и девочка. Крысолов повернул голову. В темноте угадывался только силуэт Савельева под одеялом. Он не похож на меня. Или похож? Он не помнил, как выглядел в детстве, а своих детских фотографий не сохранил.
    Может быть, это провокация? И имя в личном деле фальшивое? Состряпали специально для меня, чтобы проверить. А если нет? Если правда? Ты ведь знаешь, что с ним будет. Не притворяйся, отлично знаешь. Ты видел. И ты позволишь, чтобы из твоего сына сделали такое?..
    Он видел. Всем, кто приходил работать в шестнадцатый  отдел,  демонстрировали «особых сотрудников». Проверка эмоциональной  устойчивости. Он видел рабочую пару. Два полутрупа. Дрожащий покорный живой  скелет,  готовый на все, что угодно ради дозы и полупарализованный мальчишка в инвалидном кресле. «Нюхач», чуявший койво сквозь пространства и Грани  Кристалла и безошибочно определявший их координаты и  «крот», который усилием воли пробивал «туннели», захватывая добычу и вытягивая ее  в лабораторию. Одному пятнадцать лет, другому четырнадцать.

    Ему удалось задремать лишь под утро. Снилась Лора. Во сне они были вместе. И Матвей Савельев был их сыном. Они гуляли втроем. По берегу моря, там, где играли в детстве. И во сне Крысолов взял шприц, чтобы сделать сыну первый укол наркотика. Матвей доверчиво протянул руку, но Лора закричала и бросилась вперед, чтобы вырвать шприц… От ее крика Крысолов проснулся. Бешено колотилось сердце. В рту было сухо, язык наждаком ворочался во рту.
    Закашлявшись, поднялся и побрел в санузел. Там долго пил из крана отдающую хлоркой и ржавчиной воду.  Потом снова кашлял, дергал заклеенные и здесь намертво створки окна.  Потом открыл форточку и курил, сидя на узком подоконнике. И только потом стал будить своих подопечных. Есть не хотелось. Но мальчишек надо было накормить, напоить и заставить сходить в туалет. Не то во сне намочат ему сиденья в казенной машине.

    9

    Тяжелая, будто чужая голова налилась свинцом, и больно жгло изнутри, как будто углями. Или сигаретами – Матвея никогда так не жгли, но был в Корпусе такой парень, старше других. Он не из семьи и не из приюта какого-нибудь, как большинство. С улицы. Ругался, и курил тайком. А руки у него в коричневатых круглых шрамиках были. Кое-кто из младших смотрели на него, рот раскрыв. Младшие. Матек – тоже младший.
    Соображалось медленно и натужно, а в горле стоял устойчивый мыльный комок. Неловко повернувшись на кровати, на согнутом, затекшем за ночь локте повернувшись, Матвей едва не сверзился вниз. Щеку кололо, углом завернувшегося одеяла. Или что это тут? – он попытался приподняться на руках, и мыльный комок с удивительной скоростью подпрыгнул вверх. Матвей понял, что его сейчас вырвет, скрючился ничком на кровати, и все вспомнил. И ощутил, что к нему не подошли.
    Правильно. Он ведь сам проснулся.
    Будто ведро холодной воды страха опрокинули, и поставили перед открытым холодильником. Матвей сел, тяжело дыша после сна, с чумной, тяжелой головой, что клонилась набок, будто в нее насовали чего-то тяжелого, и встретился взглядом с конвоиром.
    Тупая покорность облепила безразличием. И стыдом – щекам стало жарко, но им и так было жарко, от сна лицом в подушку и колючего одеяло. Но именно стыд заставил глаза отвести – непонятный, смешанный с протестом. И болью – так вот оно как, у д а р я т ь. живого человека, - он искоса посмотрел по сторонам, быстро – никаких следов того, что вчера было. А что-то было? Матеку к а з а л о с ь, что он все уже забыл. Но он не забывал – просто спрятал свою бесполезную попытку, как наступает нога на монетку, случайно блеснувшую на тротуаре. Хоп и нету.
    Но он помнил.
    Давясь пересохшим горлом, он спустил ноги на пол. Голову повело, мыльный комок заставил вздрогнуть от подкатившего рвотного спазма. Но спрашивать, где туалет, он не станет. Не спросит у этой скотины! – прорвалось сквозь безразличие, едва не намокнув слезами. Дышать стало легче, комок отступил. Спотыкаясь, дивясь мимолетно слабости в ногах, Матек побрел к выходу. Деревянная дверь, крашеная масляной белой краской, обронила несколько шелушащихся лохмотьев, что хрустнули, когда он на них наступил.
    Потом они все пили. В столовой. Компот был не приторный, жидкий, с кусочками ананаса. И котлета в сухарях, куриная, жирная, похожая на приплюснутую какашку. И картофельное пюре.
    - А можно хлебушка? – тихо шмыгнул носом Рик. Матвей чуть вздохнул. И обозлился на себя за то, что тоже хочет хлебушка, а не эту гадость. Но поднимать глаза нельзя было.
    Лоб запылал. А за раздаточным окном, на кухне, что-то брякнуло.

    10

    Савельев подскочил на кровати на мгновение раньше, чем Крайнц подошел, чтобы потрясти его за плечо. Взъерошенный, с мутноватыми со сна глазами и пересохшими, покрытыми корочкой губами. Увидел – и  отвел взгляд, покраснел, молча сполз с кровати и зашаркал в санузел. Один есть.  Крайнц с трудом растолкал остальных и отправил их умываться.  Квелые сонные мальчишки едва волочили ноги, пока Крайнц терпеливо ждал, чтобы они закончили все утренние дела и собрали вещи. Хотя какие там вещи у интернатских.
    В столовой подопечные выхлебали компот, а котлету с пюре ковыряли с таким отвращением, словно им в тарелки собачьего корма насыпали. Тадеуш списал все на последствия снотворного. Вполне приличная еда, похуже, чем в Корпусе, но намного лучше, чем бывает обычно в военных частях. Зато он всерьез обеспокоился, что от передозировки на голодный желудок в дороге мальчишек начнет тошнить. Они почти ничего не съели в ужин.
    Хлебушка… Единственное, что мальчишки уплели – это выданные к порции  два куска хлеба на брата. Хлеб да вода – наша еда, чтоб им провалиться, этим одаренным деткам. Вместе с его, Крысолова, начальством и директором Корпуса вкупе. Не бегать же вокруг них с уговорами «ложечку за маму, ложечку за папу». Тадеуш вздохнул, выражая крайнее раздражение одновременно с покорностью судьбе, отложил вилку и направился к раздаточному окну. Заглянул и увидел полную буфетчицу, суетливо подбиравшую с пола половник и разбитую тарелку. И порядочную горку нарезанного ломтями черного хлеба на подносе. Сразу видно, кормят тут хорошо. Нет нужды изголодавшимся солдатам прихватывать лишний кусок, белый хлеб разобрали
    - Доброе утро, - очень-очень вежливо поздоровался Крысолов, - Будьте так любезны, сударыня, дайте еще хлеба мальчикам.
    - Так, может, им еще картошки положить? Котлет не осталось, а пюре много еще, - она выглянула в окошко, -  Да они и положенное не съели еще. А такие бледненькие и замученные. Разве невкусно? – тетка казалась искренне огорченной. Небось,  жена или мать кого-то из местных офицеров. Пристроилась тут же работать.
    - Ну что вы. Очень вкусно, спасибо. Просто они больные. Из интерната под патронажем армии,  - равнодушный ответ, - Лекарства тяжелые, вот и мутит их от жирного. А хлеб – в самый раз, - это даже не было ложью.
    Буфетчица жалостливо охнула,  и Тадеуш немедля получил газетный кулек, доверху наполненный кисловато и сытно пахнущими ноздреватыми ломтями, с блестящей вкусно-коричневой хрусткой корочкой. Поблагодарил, вернулся к столу, сунул кулек младшему – Рику.
    - Вот. Ешь сам, угости остальных. По дороге доедите. А сейчас вставайте и за мной. Ехать пора.
    Признаться, Крайнц и сам не отказался бы сейчас от поджаристой горбушки. Сначала выщипать мякиш по кусочку, а потом медленно и со вкусом сгрызть корочку. И поэтому разозлился еще сильнее.  На секунду ослабил защитный экран, который держал теперь постоянно, прислушался к эмоциям мальчишек. От старшего и младшего веяло безразличием. Эти двое, считай, смирились. Хотя, если накроет отчаянием – могут выкинуть что неожиданное. У среднего, Савельева, безразличие мешалось со стыдом за вчерашнее. Мал еще, не научился бить и не жалеть об этом.
    Давать им снотворное или не давать, вот в чем вопрос. На территории части не нападут – отсюда им не сбежать. В симптомах передозировки фигурировали судороги, рвота и  остановка дыхания. Две дозы за вчерашние сутки… третью дозу сейчас – дозы-то на взрослого рассчитаны, чтоб мальчишку свалить наверняка. Может оно и лучше будет, сдаст их овощами тамошним специалистам. По крайности, мучаться не будут. Вот такое вот хреновое милосердие. Крайнц еще раз внимательно посмотрел на вялых подопечных. Налопаются хлебушка и сами заснут. А если поднажать – сегодня к вечеру можно добраться до места. Он успокаивал себя, а глубоко в душе грыз ее червячок сомнения. Отдать им мальчишку? Отдать собственного сына, пусть и увидал он его впервые в жизни? И не увидишь больше, а увидишь – не узнаешь.
    Они добрались до гаража.
    - Садитесь, - открыл он заднюю дверцу.

    11

    Котлета таращилась на него отковырянным жирным боком. Серым, в подтеках масла. Пюре , казалось, пахло туалетной хлоркой. Матек закрыл глаза и негромко взвыл, чувствуя, как глазам становится горячо, а мыльный комок возвращается в горло. Его тошнило. И ужасно хотелось пить. Компот был хорошим, но всего одного стакана было мало.
    Захрустела бумага. Он поднял глаза на черный рукав, и невольно втянул воздух носом. От кисловатого запаха во рту мигом забили фонтанчики слюны. Хлебушек. Настоящий хлебушек, с блестящей поджаристой корочкой.
    - Да, господин подполковник, - бесцветно выговорил Рик, прижимая к казенной куртейке зашелестевший кулек, и сползая со стула.
    - Дай, - шепнул ему на ухо Матек,  нагнав в несколько шагов. Скрипнула тяжелая дверь КПП, и Рик суетливо сунул ему в руку чуть липковатый жесткий кусок. Корочка, - сжав хлеб в кулаке, Матек переступил порог. Машина Крысолова тускло блестела в сером утреннем воздухе, скалилась решетчатым бампером. Чудовище, которое ждет их, чтобы проглотить, - Матвей резко обернулся на серые стены казармы, что удалялись – на слепые стеклянные окна, на решетки, на гулкие кафельные туалеты, на пропахшую старым маслом столовую.
    Все. Больше он этого не увидит. Не увидит ничего, - и отголосок вчерашнего безумия, той вспышки так и пронзил его с головы до ног. Заставил остановиться. И посмотреть на Крысолова.
    «Крысы, да. Мы крысята?» - черными от стоящих в них слез глазами смотрел в худое, непроницаемое лицо. Подчиниться. Никакой надежды. Ничего, - рука в кармане бессильно сжалась. Едва слышно хрустнула корочка, и Матек испугался.
    Оцепеневший от страха, он сел на заднее сиденье, боясь вынуть из кармана руку. Оглохший, ничего не видящий – дорога серой лентой понеслась за окном машина, сбоку приткнулся Сашка, а Матек сидел, оглушенный страхом. Все кончено. Он все испортил, - наконец украдкой он потянул сжатый кулак.
    «Ох, обошлось».
    Помятая корочка хлеба медленно распрямлялась. Трещинки на темно-коричневой спинке, гладкие вмятины от пальцев на мякише оставались, но корочка была живой. Дышала. Матек осторожно погладил ее пальцем, и сунул руку с хлебом под куртку. И зажмурился, чтобы слезы не капали.
    «Хлебушек, помоги! Хлебушек, спаси меня, пожалуйста, прости, прости, что я тебя помял, хлебушек, пожалуйста, помоги, сделай что-нибудь!.. Хлебушек, ты вечный, ты все можешь, пожалуйста, спаси! Спаси нас всех!..» - теперь уже, жмурься – не жмурься, а слезы все равно текли по щекам. Свежая корочка царапала ладонь. Становилась влажноватой. Матек обреченно вырвал ладонь из-под куртки, и с хрустом откусил кусок, роняя крошки.
    «Я съем его, и все будет хорошо», - твердил он, не веря самому себе, заклиная и убеждая в том, что его молитва будет услышана. Вечный хлебушек, вечное солнышко. Солнышко ушло за облака, оно не увидит его в брюхе стального монстра, которым управляет Крысолов. Вся надежда на хлебушек. Вечный хлеб.

    12

    Крайнц машинально выполнял давно привычную последовательность действий. Щелк, – поворачивается ключ в замке зажигания. Фрр, - негромко заводит песню отлаженный мотор. Чек – чек, – закрываются замки на дверях машины. Ссст,  – опускается  стекло на водительской двери. Сумку на переднее сиденье, шприц-пистолет в кобуру под левую руку – Крайнц неплохо стреляет и с левой руки, а уж на таком расстоянии не промажет. Машина мягко тронулась с места. Несколько минут петляния по пустынным в ранний час окраинным улочкам и Тадеуш выехал на трассу. Немедленно прибавил скорость до максимально разрешенной и откинулся на сиденье, тут же принявшем наиболее удобную форму. Мягкое шуршание шин по асфальту успокаивало. Пять часов хорошей дороги, потом свернуть на бетонный проселок и поздно вечером они на месте.
    Подопытные притихли на заднем сиденье. Крайнц не отрывал взгляда от дороги и прислушивался к тому, что творится сзади. Мальчишки вели себя тихо. Но все равно ерзали, сопели, шуршали газетой кулька, деля хлеб молча и без споров. Потом жевали и  хрустели корочками. Тадеуш слегка ослабил экран, прислушиваясь к эмоциям и мыслям. Способности к телепатии у него усилились в последние года три. Он сам относил это за счет работы с машиной Корвина-Крайнца и скрывал. Не из желания навредить и саботировать исследования, а на всякий случай. По привычке иметь лишний аргумент в рукаве.
    И вот тут его бьет такой отчаянной надеждой,  мысленной мольбой о помощи… кто-то  из троих насильно заставляет себя поверить в то, что все будет хорошо. Что  их спасут! Тадеуш ловит мыслеобраз каравая – свежего, мягкого, дышашего, с потрескавшейся шоколадно-золотистой блестящей корочкой… Каравай… горбушка… хлебушек, спаси меня! 
    Чужие эмоции захлестывают с головой, на секунду Крайнц теряет управление, нога резко  давит на тормоза, руки выкручивают руль – машина с визгом и скрежетом разворачивается и идет юзом… к счастью, по пустой дороге.   
    Тадеуш громко матерится, пытаясь справиться с автомобилем. И ему это удается – затормозить на кромке покрытия, взметнув задними колесами песок и мелкий гравий отсыпки. Барабанной дробью отстучали камешки по днищу, последний раз взвизгнули тормоза и Тадеуш вытирает внезапно вспотевший лоб и понимает, что у него дрожат руки. Второй раз за сутки у него трясутся руки и все из-за паршивого мальчишки. Крайнц не сомневается, что это Савельев.
    - Т-твою мать! – неоригинально завершает он свою тираду. И тяжело переводит дыхание. Оборачивается назад – убедиться, что подопытные живы и целы. Живы – да. Синяки и шишки не в счет. Молча Крайнц выруливает на дорогу и сворачивает на первый же проселок, подальше от посторонних глаз. Ему надо успокоиться. Иначе убьет ведь. Своими руками душу вытрясет из  этого незарегистрированного телепата!
    - Что ж ты творишь, террорист малолетний? Ты же не только меня, ты и себя, и этих двоих угробить мог! – в горле клокочет бешенство, когда Тадеуш, проехав немного до небольшого лесочка,   останавливает машину и  обращается к Савельеву, - Вылезай! Вылезай, говорю, из машины! – он выходит сам, распахивает заднюю дверь и за шиворот вытаскивает Матвея из машины, нажимает на брелок, блокируя двери. Не хватало еще, чтобы остальные разбежались.
    - Ты головой думаешь?!  - он встряхивает пацаненка и шипит, - Что, мысленно помолчать не мог? Чем бы тебе помог твой хлебушек, если бы мы сейчас в кювете кувыркались? И это в лучшем случае. А если бы вылетели на встречную полосу?! Ты бы даже порадоваться моей смерти не успел бы! А другие люди, они в чем виноваты?! Способности у него! Их контролировать надо уметь, иначе ты не человек, а граната с выдернутой чекой в лапе у обезьяны. Поди угадай, куда она ее кинет! Понял?!

    13

    Налетело, сдавило и тряхнуло. Непонятно только, когда и как – время растянулось, как розовая жвачка, и лопнуло пузырем. Только оно было не розовым, а смазанным, и серо-черным – мешаниной асфальта, голого леса, и черного человека.
    Свежий воздух был как удар под дых. Матек таращил глаза, жадно не просто глотая его – кусая. Хватая ртом, выдыхая сквозь першнину в горле. Будто крошки застряли – а крошки медленно из-под пальцев вываливаются. Рука разжимается, подаваясь под рыком – черный человек хватает. Разворачивает. Блестящий бок машины. Локоть. Больно.
    - Ай, - боль потекла по локтю и выше, Матек сморгнул сухими глазами. Ему не привыкать, ерунда. И не так прилетало. Хотя над локтем, в  ямку если – это еще как больно. Но сейчас же не в ямку, так?
    - А… - черный говорит. Ругается. Говорит.
    Кричит.
    «Боится?»
    - Мы бы умерли, - просто говорит Матек, разжимая ладонь, с которой липко и нехотя осыпается бурый хлебный мякиш.
    Это же как кнопку нажать, правильно? Как выключить игрушку, - Матек заглянул в искаженное лицо черного человека. Рука чуть чесалась от размякшего клочка хлебного мякиша, и он машинально скусил его с ладони. Облизнулся. Вкусно. Чуть кисло.
    Хлебушек его спас – остановил машину. Кругом худыми стволами стоял лес, прозрачный и тихий. Матек быстрый. Матек сможет…
    Стекло блеснуло мокрыми глазами. Сашка уперся ладонями в него, изнутри смотрел.  Рик рядом притаился – не видно было, но Матек знал. Будто слышал его дыхание, частое и тревожное.
    Серый апрель осел кругом, будто непроглядная холодная вода.
    - Отпусти, - глядя прямо в лицо конвоиру, в черные угли, бешеные, сверлящие, выговорил Матек. В руке налилось тяжестью – уверенной, надежной. А ноги окаменели, приросли к неровному склону.
    О стекло машины ударилась растопыренная ладонь. Расползлось быстрое облачко дыхания – Сашка и Рик прижались изнутри. Матвей сглотнул, будто изломанную алюминиевую проволоку – холодно и больно.
    - Отпусти нас, - негромко. Чтобы тот не понял. Чтобы не увидел, как прорастают корни в подрагивающих Матековых  ногах, готовых с места сорваться.
    Раскрытые ладони заскребли по стеклу, и обреченно прочертили пальцами вниз.

    Отредактировано Матек (2017-11-04 16:28:09)

    14

    - Умерли бы? Это если бы вам повезло, то сразу. Или быстро.  А если бы не повезло… - Тадеуш и не думает отпускать мальчишку, смотрит в отчаянные  карие глаза, - Ты думаешь, это как выключатель нажать? Щелк – и ничего нет, жизнь кончилась. Нет, Савельев. Это будет больно. Это будет очень больно. Но тебя спасут. Вылечат. Тебя по кусочкам соберут, если надо. Ты нужен своей стране. Очень нужен, Савельев. И эти двое тоже нужны, - резкое движение подбородком  туда, где за спиной мальчишки за поднятым стеклом еще две пары мокрых испуганных глаз.
    Вокруг апрель оседал серыми ноздреватыми сугробами, грязной кашей из снега и грязи, голыми черными ветками и тоской. Потому что ничего не будет. Он отвезет этих троих в лабораторию и вернется. И, верно, пойдет на повышение. Ему уже намекали на это, да и Корвин недавно позвонил и говорил, что будет рад снова работать с ним. Это хорошо. Он будет работать с машинами. С техникой, которая не умеет чувствовать и страдать. Подальше от этих чертовых детей, подальше от их живых глаз, чего-то просящих, о чем-то умоляющих… и ненавидящих. Ненависть – последнее оружие слабых.
    - Отпустить? – рот Крайнца дернулся в странной усмешке, - Отпустить… А зачем? Поверь, я повидал множество мальчишек вроде тебя. Это вначале вы упираетесь и  сопротивляетесь. Вам страшно. Это нормально. Сначала будет плохо. Потом вы поймете, что все правильно, что так и должно быть. Что это ваш долг. Как понял я и все, кто учился вместе со мной,   - он словно уговаривал самого себя, - И будете счастливы.
    Так, как счастлив я. Погляди – разве не видишь, как я счастлив. По шею, с головой, так, что аж из ушей счастье льется.
    Все он видел. И как  смотрят через стекло окна двое остальных.  Пойди разберись, боятся они того, что их ждет или того, что не случилось. Они всегда знают, куда и зачем их везут. Им никто не говорит, но они всегда знают.
    И он будет жить. Зная, куда и для чего отдал своего сына. Может, даже встретит его в шестнадцатой лаборатории. Такого же как те. Послушного, с  потухшими глазами, трясущегося в ожидании новой дозы. Пустую оболочку, годную только на то, чтобы тащить сюда новых и новых мальчишек и любящую  свою страну до беспамятства, мать вашу!
    Крайнц молчал. Облизывал сухие губы. На языке привкус крови, по подбородку стекает капля, щекочет – прокусил нижнюю губу. Когда пытался остановить машину? Или сейчас? Он стер ее ладонью. Прижал Савельева к машине. Наклонился, придвинулся вплотную, обжигая тому лицо  дыханием и запахом табака. Черные пронзительные глаза уставились в карие, зрачки в зрачки. Рука дернулась вниз, съехала с локтя туда, где рукав курточки задрался, оголив тонкое мальчишеское запястье,  сжала. И Крайнц опустил мысленный щит, все силы сосредоточив, чтобы прорваться в голову Савельева, к его мыслям.
    «Молчи. Слушай. Верь. Я – отпущу», - он бросал короткие мысли словно камни, надеясь, что долетят, что его силы хватит, а Савельев не ударит его в ответ, ибо тогда лежать Крысолову овощем с выжженными мозгами.
    «Не здесь. Время. Жди. Скажу – куда бежать».

    15

    Если бы Матвею предложили подобрать слово, которым можно было бы описать происходящее, он бы уверенно выпалил: тошно. До физического тошно. И не потому, что позывы расстаться с едой уже были. Сейчас было тошно скорее в моральном смысле. Противно. И этот тоже... подполковник грёбаный. Отпустит он, как же. Жди! Взрослым вообще верить нельзя, а таким, как этот Крысолов - особенно. Сам искорёженный системой и их такими же сделать хочет. Счастливыми будете... Врёт и не краснеет, сволочь. Вон он, стоит рядом - счастливый, аж завидно... было бы завидно, если б не откровенно тоскливые глаза.
    Матек поморщился. Противно, больно, страшно. И беспомощно. Они ничего не могут сделать. Ну, толку с того, что он плеснул сырой силой? Сам вымотался и комнату разгромил. Офигенный результат. Дебил самоуверенный. Нет бы попытаться продавить Крысолова. Но он же попытался! Он же смотрел в кипящее бешенством лицо, в горящие адским пламенем глаза. А они именно так и выглядели, чёрт побери! Уж кто-кто, а мальчишки в Корпусе прекрасно знали, что такое ад. У них он был свой, персонально-общий. Казарменный, с запахом бессилия и кислым "ароматом" тоски. Вот сейчас их везли в новый ад. Неизвестный и от того ещё более страшный. Подумаешь, не говорили мальчишкам, куда отправляют. Не родился ещё такой пацан, который не смог бы узнать то, что ему надо. Особенно когда от информации зависит собственная жизнь.
    Неужели отвезёт-таки? Неужели забыл, как сам был таким же пацаном - боявшимся и до слёз надеявшимся на чудо?
    Не забыл. Матек так и не понял, сработали его попытки или просто подполковника одолела совесть - но получилось! Крысолов сбросил щиты и пообещал отпустить. Май призвал весь имеющийся скептицизм. Взрослым верить - ищите дураков! Они всегда врут. А если не врут, то это такая же редкость, как снег летом. Особенно такие, как Крысолов - винтики системы. У них и мнения своего нет, им в мозги записывают, как надо думать - они и думают. Этот - не такой? Блин, как хочется верить!
    Ладно. Верю. Жду, - ответил так же мысленно, не отводя глаз. Не верил, конечно. Но ещё есть время. И если черномундирный подполковник соврал - он не доедет. Сдохну, но мозги ему выбью, - поклялся Матвей, глядя на след от мальчишеских пальцев на стекле.
    - Пусти, - брыкнулся, вырываясь из стальной хватки Крысолова. Тот разблокировал дверь и подпихнул к ней мальчишку. Май дёрнулся, отталкивая, и сел в машину, захлопнул дверь. Мальчишки с надеждой и страхом уставились - что? Как? Чего ждать?
    Не сейчас, - буркнул мысленно. - Всё хорошо.

    Отредактировано Матек (2017-10-23 01:27:42)

    16

    Крайнц еще несколько минут просто сидит за рулем,  тупо уставившись вперед. Ему нужно собраться с силами и мыслями. После телепатической связи, даже такой короткой, он выжат как лимон. Потом медленно трогается и выруливает обратно на трассу. Снова ставит  мысленный защитный экран.
    Нет ничего проще притвориться перед собой, что все сказанное было просто хитростью. Для того, чтобы довезти подопытных без лишних проблем. Пусть верят и ждут, а потом будет уже поздно. Он все-таки  получит повышение. Возьмет отпуск. Может быть, уедет куда-нибудь. Например, к морю, где тепло. Где можно сидеть на пляже, смотреть на волны, слушать, как они тихо  шуршат по камням   и ни о чем не думать. Может быть, он навестит Гальтонов.  Нет, к ним он не поедет. Не сможет смотреть в глаза и врать с честными глазами о своей работе, о том, что он всего лишь техник. Второй справа в пятом ряду с отверткой.
    Он выжимает педаль газа, машина прибавляет скорость, новые шины успокаивающе шуршат по гладкому асфальту. В  Метрополии прекрасные дороги. Прекрасная страна, прекрасная жизнь. Даже война уже несколько лет где-то далеко. Небольшие стычки на границе, не больше. Утихла сама собой, от общей усталости, хотя мирного договора так и не подписали.
    Он готов думать о чем угодно. Только не о тех, кто сейчас сверлит его спину и затылок взглядами. Он чувствует их.  Так и хочется передернуть плечом, оглянуться. А вот чисто теоретически. Если просто представить… Исключительно теоретически. Отпускать подопытных глупо. Куда им деваться? Даже если он даст им денег – а у него их с собой не так уж много – далеко они не уедут. Их поймают на первой же станции. Трое мальчишек без сопровождения взрослых – только не в Метрополии, здесь дети, едущие или идущие куда-то одни,  вызывают подозрение.
    Тепло шевельнулось под форменной рубашкой. Памятная монетка, найденная в детстве, талисман, йхоло  - Тадеуш  носил ее на цепочке, вместе с армейским жетоном. Как не отгоняй от себя крамольную мысль, но в относительной безопасности мальчишки будут где угодно, только не тут. И «не тут» означает – не на этой Грани. Просто потому, что  процент риска при прямом переходе куда меньше, чем риска при попытке добраться до границы и перейти ее. К тому же сбой при прямом переходе – всего лишь смерть. Скорее всего – мгновенная.
    Крайнц машинально смотрит на дорогу, машинально же сбавляет скорость и перестраивается на перекрестке. Сворачивает с трассы на бетонную дорогу, ведущую к Солнечному – 16. Теперь не будет ни поселков, ни городков. Несколько военных заводов и заброшенные выработки. Шестнадцатый отдел выбрал для своих закрытых поселков места на редкость глухие.
    Его сын обладает способностями лоцмана. Если объяснить ему, что и как нужно сделать – он поймет. Должен понять. Правда, сам Крайнц представляет процесс перехода через пространственные барьеры очень смутно. Этот раздел  выходит за пределы его компетентности и профессиональных обязанностей и потому доступ к теории и практике был ограничен. Настолько ограничен, что Тадеуш скорее догадывается, чем знает, что нужно делать.
    А что потом? Необходимо отвести от себя подозрения и пустить следствие по ложному следу. Следствие будет – в этом Крайнц не сомневается. Вариант «умереть самому» он рассматривает как крайний. Самоубийство офицера, допустившего непростительный промах, упустившего подопытных. Это правильно, это – поймут. Как поймут и то, что ниточки оборвались.
    Вдоль дороги тянется  заросший карьер с холмом отработанной породы, сухим бурьяном, торчащим из талого снега и  чахлыми прутьями  ивняка. Смутная идея ворочается в голове, пробивается к сознанию. Придется рискнуть. Лучшее  алиби – у пострадавшего. Желательно – пострадавшего настолько, что едва не распрощавшегося с жизнью. Сдохнуть, тем не менее, не хочется.
    Крайнц останавливается на обочине.  Судорожно дергает ворот мундира, расстегивает, едва не обрывая пуговицы. Потемневшая от времени, стертая пальцами до блеска монетка с мальчишеским профилем. Чуть выше профиля аккуратно пробито отверстие для шнурка. Тадеуш с силой дергает шнурок так, что тот до боли врезается в кожу, оставляя красный след, и лопается. Зажимает монетку в кулаке. И оборачивается к мальчишкам.
    - Теперь слушать меня. Делать то, что скажу. Быстро. Времени мало. Вы двое – указывает на младшего и старшего, - сидите и молчите. Ты, - палец тычет в Савельева, - отвечай. В твоем личном деле указано, что ты лоцман. Знаешь, кто это? И не рассказывай про корабли и морские пути. Я тебя о другом спрашиваю. О Гранях. И о том, как ходить с Грани на Грань.

    17

    В собственной доверчивости Матек раскаялся очень быстро. То ли свежий воздух, просочившийся в щёлку окна, привёл в чувство, то ли ослабли неуютные ощущения после "контакта" с Крысоловом...
    В самом деле, с чего вдруг растёкся лужицей? Ах, простите, пообещали отпустить! Щас в обморок брякнусь от чувств! С чего этому полковнику помогать? Он - солдат системы, которая отправляет мальчишек на эксперименты! Или ещё похуже. Сколько таких, как они, тип с холодными глазами уже отвёз в то странное место, о котором шептались в Корпусе? И почему для них делает исключение?
    "Я дебил. Какого чёрта я ему поверил?" - казнил себя Матек, глядя в окно, чтобы случайно не отправить мысль водителю. Ещё и дополнительную стену между водительским и задним сиденьем выстроил.
    Идиот! Сопляк доверчивый! Ладно Рик и Сашка - дети ещё, воробьята глупые. Но он-то! Взрослый почти! В какой момент отчаянно надеющийся на чудо мальчишка купился? Когда острые и колючие, как стрелы, мысли полковника стучались в мозг? Когда слабый запах всемогущего хлебушка скользнул в ноздри, затуманивая мозг? Когда. Он. Поверил??
    Нет... Нельзя верить. Нельзя. Взрослым вообще верить нельзя, если это не мама. А таким, которые самолично отвозят мальчишек чёрт знает куда - тем более.
    А что делать? На вторую атаку сил может не хватить. Он же раньше не пробовал никогда такого! Сколько времени восстанавливается резерв силы? Как бить? Чёрт!!! Ладно сам подставился, но пацанят же тоже подставляет! Дебил!
    Мальчишки, успокоенные сердитой фразой, доверчиво сопели по бокам, прижавшись к старшему товарищу. А товарищ этот костерил себя почём зря.
    Внезапно Крайнц остановил машину и резко обернулся к мальчишкам. И говорит странное.
    - А я его видел, личное дело? - неприязненно щурится Матек. - Это тебе показывали. А нас не считают нужным информировать.
    Блин! Много слов. Слишком много слов. Надо разговаривать коротко и чётко. Чтоб этот не думал, что ему верят.
    - Без понятия, что такое грани. И я не лоцман, - дерзко вскинув голову, открещивается Мак, старательно скрывая вспыхнувший интерес. Какой мальчишка тайны не любит? Пятно на спине начинает чесаться. Чёрт, и крема нет... Матек поёрзал, пытаясь почесаться о спинку сиденья.

    Отредактировано Матек (2017-11-13 19:52:50)


    Вы здесь » Сказки и быль » Вне времени » Знамение пути.


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC